Евгений баратынский: стихи

Анализ стихотворения «Признание» Баратынского

Стихотворение «Признание» Е. А. Баратынский написал в 1824 г. Лирическое произведение, в котором главный герой повествует о своих самых сокровенных чувствах.


История рассказывает о внезапно ушедшей первой любви. Автор пытается разобраться, как же так произошло, что чувства больше нет. Он ищет причины, чтобы объяснить это изменение некогда любимой женщине и самому себе:

Стихотворение представляет собой монолог главного героя. Он хочет оставаться искренним, даже если это признание причинит боль обоим. Девушка, которую он раньше любил, напрямую в тексте не присутствует. Но мужчина, зная ее, предугадывает реакцию, и сразу отвечает на все возможные вопросы, к примеру, исключает причину неверности:

Пережив первое в своей жизни настоящее чувство, рассказчик предполагает, что оно же станет последним:

Мужчина вспоминает ушедшую любовь и говорит о том, как искренне старался возродить ее в себе. Сожалеет, что ничего не вышло, уповая на судьбу. Герой уверен, что больше никогда не сможет полюбить всей душой. И предсказывает, что даже найдя себе другую девушку и сочетавшись с ней браком, не сможет уже обрести той прочной связи, которая была с его первой любовью. Потому просит ее не завидовать ему, а идти своим путем.

В заключении он просит бывшую возлюбленную не спорить с ним и не просить остаться. Он уверен, что воскресить угасшую связь не удастся. Говорит о поспешности юных чувств. И о том что судьба, вероятно, смеется над теми, кто так самоуверен, что сможет сохранить первую любовь на всю жизнь.

Стихотворение написано в жанре элегии, в форме эмоционального монолога.

Для понимания чувств героя достаточно обратить внимание на фразы, которые он использует в своем повествовании: «хлад печальный», погасивший «прекрасный огонь», влияние «всевидящей» судьбы, «бремя забот», появившееся с возрастом, успокоившееся юношеское «волнение страстей» (другая редакция стихотворения представлена ниже после анализа). Рассказывает об изменениям, произошедших вокруг и в его душе, повлиявших и на его чувства

Лирический герой и его некогда возлюбленная дали друг другу обеты, когда судьба решила проверить их чувства разлукой. И это изменило их, что и хотел показать Баратынский. Для того, чтобы любить по-настоящему и быть вместе, необходимо быть рядом. Даже самые сильные и искренние чувства могут не выдержать расстояния.

Баратынский «Оправдание»

Решительно печальных строк моих Не хочешь ты ответом удостоить; Не тронулась ты нежным чувством их И презрела мне сердце успокоить! Не оживу я в памяти твоей, Не вымолю прошенья у жестокой! Виновен я: я был неверен ей; Нет жалости к тоске моей глубокой! Виновен я: я славил жен других… Так! но когда их слух предубежденный Я обольщал игрою струн моих, К тебе летел я думой умиленной, Тебя я пел под именами их. Виновен я: на балах городских, Среди толпы, весельем оживленной, При гуле струн, в безумном вальсе мча То Делию, то Дафну, то Лилету И всем троим готовый сгоряча Произнести по страстному обету; Касаяся душистых их кудрей Лицом моим; объемля жадной дланью Их стройный стан; — так! в памяти моей Уж не было подруги прежних дней, И предан был я новому мечтанью! Но к ним ли я любовию пылал? Нет, милая! когда в уединеньи Себя потом я тихо поверял, Их находя в моем воображеньи, Тебя одну я в сердце обретал! Приветливых, послушных без ужимок, Улыбчивых для шалости младой, Из-за угла пафосских пилигримок Я сторожил вечернею порой; На миг один их своевольный пленник, Я только был шалун, а не изменник. Нет! более надменна, чем нежна, Ты все еще обид своих полна… Прости ж навек! но знай, что двух виновных, Не одного, найдутся имена В стихах моих, в преданиях любовных.

Анализ стихотворения «Рифма» Баратынского

Своеобразный поэтический манифест Евгения Абрамовича Баратынского «Рифма» появился на страницах сборника «Сумерки».

Стихотворение создано не позднее 1840 года. Уже несколько лет поэт ведет затворнический образ жизни, практически не пишет, отходит от литературных кругов. Среди причин – разлад поэта с веком. Современность, несмотря на технический прогресс, кажется ему периодом распада, утраты связей, глубины чувств. В новом «железном» мире, кажется, больше нет места искусству. В жанровом отношении – философская лирика, рифмовка смешанная, с присутствием охватной, деления на строфы нет. Стихотворение построено на сопоставлении. Торжественное, звучное начало стиха – дань и античным авторам, и отечественному классицизму. Кроме того, первая строка дословно совпадает со строкой одного из стихов К. Батюшкова. Поэт уверен, что в античном мире «питомец муз» и «оратор» действительно были властителями дум. Они всегда могли рассчитывать на «сочувствие», отклик народа, власть их слова была сродни чарам. Поэт был избранным, носителем высокой миссии по воспитанию духа народа. Теперь же всякого литератора встречают чуть ли не с насмешкой, слушают, зевая. Среди публики, только с виду живой, поэт-изгой начинает сомневаться в собственном таланте. Однако гармония созвучий, рифм, мелодия стиха, полет мысли и чувств становятся ему порукой, что труд его не напрасен. Искусство все то же, и по-прежнему обладает чудесной силой вдохновлять и поражать воображенье. Значит, найдутся и сердца, до которых еще можно достучаться. Этим стихотворением Е. Баратынский завершил свою книгу. Для него Эллада, Древний Рим – не прошлое, тем более, полулегендарное, а реальность. Он желал бы синтеза настоящего с тем лучшим, что было когда-то утрачено, отброшено, забыто. Перечислительные градации, анафора («когда на»), многосоюзие. Повторы: он пел. Сравнения: как жатва, голубю ковчега (имеется в виду ковчег библейского Ноя). Лексика возвышенная, частично устаревшая («хлада», «меж», «зыблемая», «устремлялися»). Апострофа (отвлеченное обращение): ты, рифма! Град вопросов и восклицаний. Местоимение «мы» обобщает бедственную картину для всех деятелей современного искусства. Антитеза: недуг иль дар. Эпитеты: дружелюбной тайны, безжизненного сна.

В «Рифме» Е. Баратынский напоминает, что искусство создается не ради искусства, а для людей. Вернуть поэзии власть над сердцами – задача, которую он ставит перед поэтами будущего.

«Признание» (1823; 1832–1833)

Притворной нежности не требуй от меня: Я сердца моего не скрою хлад печальной. Ты права, в нем уж нет прекрасного огня        Моей любви первоначальной. Напрасно я себе на память приводил И милый образ твой, и прежние мечтанья:        Безжизненны мои воспоминанья,        Я клятвы дал, но дал их выше сил.

       Я не пленен красавицей другою, Мечты ревнивые от сердца удали; Но годы долгие в разлуке протекли, Но в бурях жизненных развлекся я душою.        Уж ты жила неверной тенью в ней; Уже к тебе взывал я редко, принужденно,        И пламень мой, слабея постепенно,        Собою сам погас в душе моей. Верь, жалок я один. Душа любви желает,        Но я любить не буду вновь; Вновь не забудусь я: вполне упоевает        Нас только первая любовь.

Грущу я; но и грусть минует, знаменуя Судьбины полную победу надо мной: Кто знает? мнением сольюся я с толпой; Подругу, без любви, кто знает? изберу я. На брак обдуманный я руку ей подам        И в храме стану рядом с нею Невинной, преданной, быть может, лучшим снам,        И назову ее моею, И весть к тебе придет; но не завидуй нам: Обмена тайных дум не будет между нами, Душевным прихотям мы воли не дадим:        Мы не сердца под брачными венцами,        Мы жребии свои соединим.

Прощай. Мы долго шли дорогою одною: Путь новый я избрал, путь новый избери; Печаль бесплодную рассудком усмири И не вступай, молю, в напрасный суд со мною.        Невластны мы в самих себе        И, в молодые наши леты,        Даем поспешные обеты, Смешные может быть всевидящей судьбе.


«„Признание“ — совершенство. После него никогда не стану печатать своих элегий», — с досадой писал Пушкин Александру Бестужеву, прочитав в «Полярной звезде» за 1824 год новую элегию Баратынского.

В «Признании» Баратынский делал еще более уверенный — по сравнению с «Разуве­рением» — шаг от поэтической условности к психологи­ческой рефлексии, как в днев­нике или романе. Эффект особой достовер­ности придавал стихотворению настоящий антипоэтизм — упоминание о браке без любви, на который лирический герой решается сознательно:

Подругу, без любви, кто знает? изберу я. На брак обдуманный я руку ей подам        И в храме стану рядом с нею Невинной, преданной, быть может, лучшим снам,        И назову ее моею…

На фоне мелодраматических ожиданий жанра сильным ходом выглядит признание в равноду­шии, неспособности к чувству — и принятие этого как неизбежного, даже естественного (хотя за двадцать лет до того «русские шиллеристы», например Андрей Тургенев, не могли ни смирить­ся с этим равнодушием, ни найти язык для его внутренне убедительного описания).

Без «Признания» были бы невозможны поздней­шие парадоксальные пушкинские стихи о люб­ви — «Под небом голубым страны своей родной…», в котором запечатлено очень похожее впечатление от того, что былое страстное чувство обернулось равнодушием, и «На холмах Грузии…», в котором, наоборот, декларируется сила любовного чувства самого по себе.

Отрывок из фильма «Доживем до понедельника». Режиссер ‎Станислав Ростоцкий. 1968 год

Эпилог

Ты покорился, край гранитный, России мочь изведал ты И не столкнешь ее пяты, Хоть дышишь к ней враждою скрытной! Срок плена вечного настал, Но слава падшему народу! Бесстрашно он оборонял Угрюмых скал своих свободу. Из-за утесистых громад На нас летел свинцовый град; Вкусить не смела краткой неги Рать, утомленная от ран: Нож исступленный поселян Окровавлял ее ночлеги! И все напрасно! Чудный хлад Сковал Ботнические воды; Каким был ужасом объят Пучины бог седобрадат, Как изумилися народы, Когда хребет его льдяной, Звеня под русскими полками, Явил внезапною стеной Их перед шведскими брегами! И как Стокгольм оцепенел, Когда над ним, шумя крылами Орел наш грозный возлетел! Он в нем узнал орла Полтавы! Все покорилось. Но не мне, Певцу, не знающему славы, Петь славу храбрых на войне. Питомец муз, питомец боя, Тебе, Давыдов1, петь ее. Венком певца, венком героя Чело украшено твое. Ты видел финские граниты, Бесстрашных кровию омыты; По ним водил ты их строи. Ударь же в струны позабыты И вспомни подвиги твои!

Анализ стихотворения «Приметы» Баратынского

Произведение «Приметы» Евгения Абрамовича Баратынского посвящено извечному конфликту разума и чувства.

Стихотворение написано не позднее 1839 года. Поэту в эту пору исполнилось 39 лет, еще несколько лет назад он хотел прекратить свою литературную деятельность, выпустил итоговый сборник стихов, занялся хозяйствованием на своей земле и воспитанием детей. Впрочем, последняя книга стихов была еще впереди. Поэт живо интересовался противостоянием приверженцев философских течений, гегельянцев и шеллингианцев, первые из которых отдавали предпочтение разуму, науке в постижении мира, вторые – интуиции, чувствам, архетипическому мышлению. Известно, что подобные воззрения позднего Е. Баратынского встретили бурное возмущение критика В. Белинского, известного своим позитивным взглядом на прогресс, в том числе, технический. Позиция поэта казалась ему не просто консервативной, а ретроградной. По жанру – философская лирика, рифмовка перекрестная, 6 строф. Автор сетует, что человек удалился от своей естественной среды, увлекся препарированием явлений, отказался от созерцания, держит опыт прошлых поколений за ничто, как будто забывает, что человек слаб и смертен. Он покоряет природу, а не живет в ней, стал глух к ее «знаменьям». Детское восприятие жизни улетучилось, было погребено под слоем прагматизма, теорий об общественной пользе. Технократия кажется ему неизбежным, но по-прежнему злом. «Горнило, весы, мера»: вот три кита современной цивилизации. За шумом изобретений больше не слышен голос природы. В третьей строфе поэт живописует мир человека первобытного, который прислушивался и к своему сердцу, а не только рассудку. Тогда таинственные знаки становились понятными. Мир физический и нематериальный, общность всех живых существ была нерасторжимо связана. Вран (ворон) принял на себя миссию предупреждать о несчастье (здесь истоки идиомы» накаркать»). В ту эпоху человек не дерзал проигнорировать зловещую примету. Порой судьбы целого народа менялись под влиянием «вещаний природы». В четвертой строфе перед войском былых времен выбегает волк, как бы ведя за собою в бой и пророча несомненную победу. Символом супружеского счастья и любви считалось появление «голубиной четы». Более того, в «пустыне безлюдной» в душе человека шла незримая беседа с миром. С тех пор «сердце природы» закрылось, оскорбленное неверием, закончились и прорицания, осмеянные рациональными умами века сего, не принимающими ничего на веру. Лексика возвышенная, перечисления, глагольность, инверсия (воздерживал он), оригинальный эпитет (нечуждая жизнь). Интонация меланхолическая, с единственным задумчивым умолчанием.

Дебют «Примет» Е. Баратынского состоялся на страницах альманаха «Утренняя Заря».

Анализ стихотворения «Пироскаф» Баратынского

Свой «Пироскаф» Евгений Абрамович Баратынский создал на корабле, плывущем в Италию.


Стихотворение написано в 1844 году. Самому поэту в эту пору 44 года, он уже выпустил итоговый сборник стихов, побывал с семьей в кругосветном путешествии. Как раз на пути в Неаполь он и написал это произведение. В этом городе вскоре он и скончался. Жанр – пейзажная баллада, ода, размер – четырехстопный дактиль с рифмовкой как смежной, так и перекрестной, 6 строф. Лирический герой – сам поэт. Пироскафом раньше называли пароход. В 1 строфе поэт описывает отплытие. Он рад, что впервые пересекает «океан», да еще на палубе новейшего судна. Прием амплификации: дикою, грозною; несколько инверсий: бьют волны, визгнул свисток. Олицетворение: вздохнул океан. Стремительность и уверенность хода «могучей машины» поэт передает с помощью кратких, выразительных предложений: мчимся. Берег исчез. «Чайка вьется за нами белая»: типичный пример анжамбемана. Третья строфа — сравнение лодки и птицы. «Качается в море»: контраст с пароходом, который мчится. «Набрежное скрылось»: только стихия властвует и гонит вперед. В 4 и 5 строфах – философские размышления автора. «Я оставил за мною»: немного неуклюжая формулировка. «Радостей ложных, истинных зол»: первые оказывались самообманом, вторые – преследовали. «Много мятежных решил вопросов»: поэт подводит черту. В свое время он оказался чужд радикальности декабристов. Однако разошелся он и со славянофилами, которые поддерживали государство за его охранительные функции. В сущности, его идеал весьма старомоден, в основе всех отношений – свобода, добродетели, понятия чести, благородства, милосердия. Ратовал поэт и за меру в развитии техники, презирал торгашество всех мастей. Искусство считал одной из высших ценностей. Разочарованный в действительности и в людях, поэт погрузился в мир своих чувств и переживаний, надеясь, что его стихи станут «символом надежды» если не для современников, то для будущих поколений. «Область влажного бога»: Посейдона. «Жадные длани»: руки. Сбылась мечта многих лет. Дальше – будто речь с заздравной чашей, одические, восторженные стихи, с «пеною здравья», улыбкой. Даже от морской болезни он пощажен, устрашающих бурь нет, корабль весело несет его к вожделенной Италии. Фетида – нимфа, Элизий – загробный мир, хоть и не рай, но область некоего счастья. «Емлет»: один из примеров возвышенной лексики (тоже признак оды), означает «берет». «Жребий благой»: «завтра» (еще и анафора) обещает полноту жизни, предел мечтаний. Завтрашний день становится заклинанием, долгожданной наградой. Однако читатель знает, что впереди у поэта – внезапная смерть. Гроб с его телом в Петербург также возвращался морем.

Произведение «Пироскаф» Е. Баратынского было напечатано в журнале «Современник» уже посмертно.

«Череп» (1824–1826­)

Усопший брат! кто сон твой возмутил? Кто пренебрег святынею могильной? В разрытый дом к тебе я нисходил, Я в руки брал твой череп желтый, пыльной! Еще носил волос остатки он; Я зрел на нем ход постепенный тленья: Ужасный вид! как сильно поражен Им мыслящий наследник разрушенья! Со мной толпа безумцев молодых Над ямою безумно хохотала: Когда б тогда, когда б в руках моих Глава твоя внезапно провещала! Когда б она цветущим, пылким нам И каждый час грозимым смертным часом, Все истины известные гробам Произнесла своим бесстрастным гласом! Что говорю? Стократно благ закон, Молчаньем ей уста запечатлевший; Обычай прав, усопших важный сон Нам почитать издревле повелевший. Живи живой, спокойно тлей мертвец! Всесильного ничтожное созданье, О человек! уверься наконец, Не для тебя, ни мудрость, ни всезнанье! Нам надобны и страсти и мечты, В них бытия условие и пища: Не подчинишь одним законам ты И света шум и тишину кладбища! Природных чувств мудрец не заглушит И от гробов ответа не получит: Пусть радости живущим жизнь дарит, А смерть сама их умереть научит.

Выход за рамки привычных жанров начала 1820-х годов осуществлялся не только через психологи­ческую рефлексию и преодоление литературных матриц, но и за счет «углубле­ния» мысли, нового выхода к философии. 

В качестве места действия Баратынский выбирает кладбище — пространство, опоэтизированное в предромантической и романтической литературе. Узнаваем и сюжет — речь или размышление героя при созерцании кладбища/могилы/черепа, диалог живого с мертвым. Современный Баратынскому читатель мог здесь вспомнить и шекспировского Гамлета, разгова­ривающего с черепом бедного Йорика, и жанровую традицию кладбищен­ской элегии Юнга — Грея — Жуковского, и недавнюю литера­тур­ную новинку — «Надпись на чаше из черепа» лорда Байрона.

Франсуа Фредерик Шевалье. Портрет Евгения Баратынского. Первая половина XIX века

Но ход поэтической мысли Баратынского необычен: он не думает о судьбе покойного, как Гамлет, не предается мыслям о неизбеж­ности смерти, не пытается выспросить «тайн гроба» — напротив, он отказывается от этого потусторон­него, запредельного знания и провозглашает ценность жизни, с ее страстями и мечтами:

Нам надобны и страсти и мечты, В них бытия условие и пища: Не подчинишь одним законам ты И света шум и тишину кладбища!

Анализ стихотворения «Муза» Баратынского

Произведение Евгения Баратынского, написанное в 1829 году, посвящено музе — но не конкретной девушке или образу, как у многих поэтов всех времен и народов. Автор олицетворяет вовсе не женщину или собственные чувства к ней, а свои душевные порывы в целом. Именно они в общей сложности представляются музой. Хотя можно провести некую параллель между произведением и женой поэта, Анастасией Баратынской — женщиной, отличавшейся не внешностью, а незаурядным умом и хорошим вкусом. Благодаря этому сочетанию стих можно отнести к жанру элегия.

В стихотворении Евгений Абрамович раскрывает мотив божественного начала любого творчества — а именно музы. Уже в первых строках лирический герой заявляет, что его муза совсем не красавица, за которой бегали бы толпы влюбленных юношей. Она не опускается до откровенного кокетства, игры глазами, и не поражает общество своими речами. Удивительно то, что его избранница не была чем-то неземным, не могла преподнести себя правильно, чтобы ее восприняли в высшем свете, и не имела каких-либо дорогих нарядов, чтобы выглядеть достойной в глазах других — ей это попросту не нужно. Ведь герой любит свою вдохновительницу — и поясняет далее, за что.

Несмотря на то, что муза лишена выделяющихся талантов, не одарена чем-то особенным, ведет себя просто и безыскусно, что вызывает у окружающих людей равнодушие, а иногда и разочарование — несмотря на все это, она в своей открытости дает свету нечто новое, непривычное. Дело в том, что его вдохновительница мельком поражает выражением лица, которое выделяется из ряда других, привычных людям выражений. Прелесть ее речи — в спокойствии и простоте, которое иногда вызывает у людей желание съязвить. Но все же, эти качества заслуживают похвалу общества — возможно, небрежную, сказанную вскользь, но все же похвалу.

Стихотворение написано пятистопным ямбом. Стопа двусложная, с ударением на втором слоге. Рифма параллельная и перекрестная, чередуется мужская и женская рифмовка

Большое внимание уделено метафорам — «не ослеплен я музою своею», «влюбленною толпой не побегут», «игра глаз», «поражен мельком свет». Немалое место уделено и эпитетам — «блестящий разговор» ,»влюбленная толпа», «едкое осуждение», «спокойная простота», «небрежная хвала»

Автор подчеркивает основную тему — скромность, которой часто недоставало девушкам и женщинам, современницам поэта. Ведь и это качество, как и блестящая красота, способно тронуть души людей.

Анализ поэмы «Эда» Баратынского

Поэма «Эда» Евгения Абрамовича Баратынского в среде коллег по перу была признана новаторской, оригинальной, в среде же литературной критики ее часто бранили за банальность сюжета и многословие душевных излияний.


Стихотворение написано осенью 1824 года. Его автору в эту пору 24 года, он уже несколько лет служит в пехотном полку, расквартированном в Финляндии. Вначале он вел там довольно уединенную жизнь, ожидая, что производство в офицеры позволит ему поскорее выйти в отставку, затем перевелся в столицу и влюбился в чужую жену. Друг А. Пушкина, сам недурственный молодой поэт, он довольно активно печатается в журналах. Пару лет спустя он вновь возьмется за «Эду», добавит финских пейзажей и звучный эпилог о воинской доблести русских. По жанру — поэма, стихотворная повесть, по размеру – ямб с перекрестной и смежной рифмовкой. Композиция сюжетная, автор выступает в качестве рассказчика, главная героиня – финская девушка Эда. Для того времени описанная местность была совершенной экзотикой для читающей публики. В поэме чувствуется несколько лукавый, почти пушкинский, тон, снижающий градус романтизма. При этом сохраняется общий сентиментальный настрой.

История стара как мир: «гусар красивый» соблазняет «добренькую Эдду», а затем, порядком смущенный, прощается с ней и отправляется в поход на шведов со своим полком. «Сестру я добрую имею»: заливается соловьем гусар «с волнистыми кудрями». Затем он выпрашивает у златоволосой девушки сестринский поцелуй. Далее идет авторское отступление о дикой красоте тех мест: там дол очей не веселит, гранитной лавой он облит. Уж не остатки ли это первобытного мира? «Отца простого дочь простая»: один из многих повторов, в которых чувствуется тень улыбки. Роковое «лобзанье» лишает девушку «мира души». Затем автор описывает «игривую весну». Зоркий отец веско роняет: «беда падет на дуру. А потаскушка мне не дочь». Гусар сообщает ей, что завтра в поход. Так начинаются их встречи. Так начинается угасание простодушной Эды. «Я до разлуки не доживу!» Гусар идет на войну, она – в могилу. В эпилоге поэт поет «славу падшему народу» (покоренным финнам), просит Д. Давыдова воспеть эту победу над «диким краем». Анафора: сестру, оставь. Прочие повторы: красой, скромно, хлад, грустней. Много пылкой прямой речи. Инверсия: слушала она, расточал хитрец. Эпитеты: коварным, нещадным, бессмысленно свистящий. Метафора: огонь очей, дух притаив. Сравнения: как небо зимнее, очи подобно финским небесам. Олицетворения: завыли метели, край задремлет.

Самым восторженным поклонникам «Эды» Е. Баратынского оказался А. Пушкин. Он высоко оценил ее свежесть и простоту, колоритность характеров героев.

«Разуверение» (1821)

Не искушай меня без нужды Возвратом нежности твоей: Разочарованному чужды Все обольщенья прежних дней! Уж я не верю увереньям, Уж я не верую в любовь, И не могу предаться вновь Раз изменившим сновиденьям! Слепой тоски моей не множь, Не заводи о прежнем слова, И, друг заботливый, больного В его дремоте не тревожь! Я сплю, мне сладко усыпленье; Забудь бывалые мечты: В душе моей одно волненье, А не любовь пробудишь ты.

«Разуверение», наверное, самое известное и самое памятное стихотворение Баратын­ского. Еще при жизни поэта оно разошлось по антологиям и хресто­матиям, в 1829 году Пушкин подписал свой автопортрет пародийной цитатой «Не иску­шай (сай) меня без нужды». Не меньшей популярностью пользовался и романс на эти стихи: в частности, его исполняет героиня драмы Островского «Бесприданница».

Автопортрет в клобуке. Бес показывает язык поэту. Подпись: «Не искушай (сай) меня без нужды…». Рисунок из Ушаковского альбома. 1829 год

Этот «хрестоматийный глянец» не должен заслонять в «Разуверении» замеча­тельные поэтические и эмоциональные находки, говорящие о значительных достижениях очень молодого Баратынского. Из-за традиционных элегических штампов и словесных поэтизмов («изменившие сновиденья», «слепая тоска», «прежнее» и «прежние дни») проступают нетривиаль­ный и тонко схваченный рисунок душевной жизни и сложная история отношений героя и героини, целый роман: радость раннего взаимного чувства, вера в любовь и надежда на счастье — охлаждение или измена возлюб­ленной — тоска и разуверение героя — новая надежда на счастье, которую может сулить возвращение нежности возлюбленной, — и, наконец, отказ от искушения или, может быть, нового разочарования.

Но вместо поэтических надежд герой обретает остроту самонаблюдения: «одно волненье, а не любовь» — так определяет он свои чувства, выходя за границы условного жанра элегии и делая шаг в сторону современного человека.

дополнительное чтение

Еще одно стихотворение Евгения Баратынского

О любви и отчаянии — в двух строчках


С этим читают